@Renaldo

В галерее много воздуха. Работы висят свободно, с большими промежутками. Ничего лишнего. Диана Хинтба и Апща Хагба сделали ровно то, о чём писал Борис Гройс: они проявили иконоборчество по отношению к собственному медиуму (текст, дидактика). Обычно куратор обставляет выставку текстами, создавая для зрителя костыли интерпретаций. Здесь же кураторский жест созвучен произведениям художницы: он изымает из зала этикетки и концептуальные манифесты. Пространство превращается в «белый куб» не ради стерильности, а ради того, чтобы вернуть холстам их первоначальную автономию. Нас оставляют один на один с живописью, лишая привычной защиты в виде готовых смыслов.

Артур Шопенгауэр однажды заметил, что для постижения сути истории достаточно сравнить Геродота с утренней газетой. В этой формуле заключена вся иллюзия историзма — уверенность, что прошлое и настоящее принадлежат одному ровному потоку событий, различаясь лишь в деталях. Прочитав Геродота, мы уже «в курсе», а свежая газета лишь подтверждает вечное возвращение одного и того же.

Мне кажется, самое время перечитать «Крылись дни в Сухум-Кале…» Станислава Лакоба. Одна из глав начинается так: «Сухум замечательный город, там даже в бурю тишина». Именно в бурю 1917-го жизнь привела сюда — почти одновременно — поэта-футуриста Василия Каменского, режиссёра-авангардиста Николая Евреинова, художника князя Александра Шервашидзе-Чачба и актрису Наталью Бутковскую. А сегодня Сухум посетила советница по креативной экономике и параллельно прошла конференция по созданию онлайн-каталога креативных индустрий — платформы для нетворкинга. Министр культуры Абхазии произнёс на ней: «…зафиксируем всех нас, всех творцов, назовём нас всех так».

В Центральном выставочном зале открылась выставка Мадины Бигуаа «Ашамта» («Рассвет»), на которой представлена живопись, керамика, гобелены. А ведь любопытно, что уже давно живёшь с ощущением постоянного затмения — не того эффектного, астрономического, а бытового, вязкого, когда даже солнце над Сухумом кажется приглушённым, как лампочка в подъезде после очередного блэкаута истории. И вдруг здесь — свет. Не пафосный, не театральный, а именно «Рассвет»: тихий, упрямый, скорее наивный. Хотя какое-то настроение, связанное с возрождением, мне уже довелось испытать раньше — когда я смотрел короткое видео с борта космического корабля «Орион», где банка «Нутеллы» плавно, почти по-буддийски, проплывала сквозь невесомость, оставляя за собой лёгкий шоколадный след, как комета в миниатюре. В этом абсурдно прекрасном кадре было всё: и гармония формы с содержимым, и возрождение банального продукта в космическом контексте, и ощущение, что даже самое земное может обрести новую, невесомую жизнь. Мадина Бигуаа делает примерно то же самое, только вместо шоколадной пасты — абхазский «рассвет»: она вытаскивает его из затмения, придаёт ему материальность керамики и гобеленов и заставляет работать не на метафору, а на реальную, осязаемую гармонию внешнего и внутреннего.

Официальная культура Абхазии в пространстве публичной политики и туристического маркетинга все чаще оперирует не живым опытом, а узнаваемыми культурными кодами. Ритуалы и символы, сохраняя свою эстетическую ценность, в этом контексте приобретают двойную функцию: они и маркер идентичности, и туристический актив. Этот процесс не уникален, но требует анализа того, где проходит граница между популяризацией и упрощением.

Желтый поток на картине — это не просто цвет, это физическое давление тепла. Он движется на зрителя, становясь тем пронзительнее, чем ближе к ослепительной белизне. В центре композиции – люлька, объект почти инженерный, кажущийся единственной точкой опоры в распадающемся мире холста. Визуальный ряд Амры вступает в прямой диалог с нартским эпосом: Сатаней заказывает колыбель для будущего героя у бога-кузнеца Аинар-жьи. Тяжелые горизонтальные ребра и цепи - не тюремные оковы, а удерживающие узы. Это броня для самого хрупкого. Изнутри прорывается свет истины и милосердия. Сегодня эти добродетели рискуют испариться — их можно удержать только железной волей. В старых аллегориях надежда лишь медлила на краю сосуда, здесь же она — сердце сложного механизма спасения.

Впервые увидев работы Амры Чичибая в июне 2024 года, меня сразу поразила их недосказанность — и это было впечатление настолько сильным, что не требовало ни специальных знаний, ни подготовленного взгляда. Осмысление пришло позже. Они не пытались меня удивить, развлечь, эпатировать – то есть, вызвать те самые эмоции, к которым обращалась живопись барокко. Казалось, они существуют на своём собственном условии, вне привычного языка иллюзии, объёма, нарративной драмы, узнаваемого предметного мира. Вместо этого цельность, внутренняя гармония, ясность образа. Чем дольше я вглядывался, тем ближе мне была мысль, что это манера не стилизация, а естественный способ видеть и говорить. Чтобы приблизиться к пониманию этого видения, нужно признать: искусство, которым занята Амра — это интеллектуальный и духовный фильтр. Через эти фильтры я иду очень медленно, и каждый текст лишь небольшой шаг вперёд. Здесь нет расчёта дойти до окончательной истины, важен сам путь. Это эссе - попытка описать грамматику этого видения, приблизиться к пониманию, как устроены её высказывания и какое пространство для встречи - это видение создаёт.

Лежу и пялюсь в потолок — пожалуй, самое содержательное занятие, которое я могу себе позволить сегодня. Бежевая краска в трещинах, узоры теряют свой первоначальный вид, лампочка без абажура – идеальный ландшафт для экзистенциального тупика.

Современная Абхазия, как и многие сообщества, прошедшие через этап активного национального строительства, выработала свой собственный визуальный и ритуальный код. Он узнаваем с первого взгляда: выступление фольклорного ансамбля, демонстрация национальных костюмов, произнесение тоста и большой рог с вином. Этот код становится универсальным инструментом, с помощью которого любое событие — от встречи прибывающего поезда до открытия памятников — наделяется немедленной и неоспоримой «национальной легитимностью». Культура здесь выполняет не столько функцию живого общения, сколько работу символического сервиса. Она включается по требованию, чтобы обозначить присутствие «абхазского духа», но рискует при этом превратиться в его симулякр — яркую, но пустую оболочку, вытесняющую сложную, внутренне противоречивую и повседневную суть культурной традиции.