Кролики и удавы Искандера

В последнее время кажется, что «Апсуара» — главный герой публичного пространства Абхазии. Её обсуждают на международных форумах, ей посвящают учебные курсы и концепции идеологии. Президент говорит о ней как об «основе нравственной культуры абхазского народа, источнике его духовной силы и жизненных ориентиров», как о «живом духе народа». Чиновники объясняют, что «Апсуара» — это основа духовности, «понимание божественных законов и следование им». Быть абхазом — значит «вести себя правильно, по-доброму и не совершать греховных поступков». В официальной риторике «Апсуара» предстаёт как неизменный священный канон.

С точки зрения неоинституциональной теории, «Апсуара» была фундаментальным неформальным институтом — неписаным каркасом реальности. У него есть внутренняя архитектура, которую антропологи вслед за Ш.Д. Инал-Ипа описывают как двухуровневую. На одном полюсе — внешний уровень: принцип «Пхашьароуп» («стыдно»). Это механизм стыда, работающий через страх общественного осуждения и уважение к старшим. На другом — глубинный уровень: «Аламыс» — совесть, интернализованный императив, который действует, даже когда никто не видит. Древняя формула «смерть абхаза в его аламысе» («Апсуа ипсырта иламыс ауп») подчёркивала абсолютный вес этого института: поступок, несовместимый с совестью, вёл к моральной смерти.

Эта двухуровневая система держалась на аллоцентричном обществе, где личность всегда погружена в сеть родственных, клановых и общинных связей. Индивид существует лишь как часть большого «мы». Внешний стыд («Пхашьароуп») бьёт не только по человеку, но и по его фамилии, по памяти предков. Именно взгляд сообщества и выращивает внутри человека совесть.

Сегодня это течение нарушено. Война, блокада, зависимость, неопределённость сужают горизонт. Люди перестают думать о детях как о «продолжении себя». Дети — это проблема, которую надо решить сегодня, а не будущее, перед которым надо отвечать. Совесть становится предметом торга.

Напомню сюжет «Кроликов и удавов». Удавы правят кроликами — периодически их едят, перед этим гипнотизируя. Гипноз-страх, который лишает кроликов воли к сопротивлению. Кролики знают, что их едят, но ничего не могут поделать: удавы выглядят сильнее, так сложилось, «всегда так было». И вот — коллизия: один из кроликов взбунтовался внутри удава. Не даёт себя переварить, создавая сложности не только тому удаву, который не может его переварить, но и всем остальным удавам, — потому что создаёт прецедент.

Но цинизм — лишь половина картины. Потому что параллельно с отказом от совести идёт её избирательная мобилизация. «Пхашьароуп» и «Аламыс» не просто забывают — их начинают применять как дубину. Стыдят слабых, уязвимых, тех, кто не может дать сдачи, — и одновременно выводят из-под удара «своих». Нормы, веками державшие всех, становятся инструментом гипноза внутри самого кроличьего сообщества: удав гипнотизирует, но и кролики учатся гипнотизировать друг друга. В этом главный парадокс профанации: важные понятия не исчезают, а начинают обслуживать частный интерес, оставаясь в публичной риторике всё теми же «основами духовности».

Бернард Уильямс называл это «интериоризированным другим» — свидетелем, чей взгляд мы носим внутри себя. Именно этот другой (предок, старший, ещё не рождённый потомок) превращает внешний стыд в совесть. И именно он исчезает, когда рвётся связь времён. Когда стыд перестаёт переплавляться в совесть и остаётся хроническим жжением, срабатывает механизм, описанный Артуром Роузом: shame‑to‑cynicism conversion — превращение непереносимого стыда в циническую защиту. Циник в этом смысле — не злодей. Это человек, который больше не может краснеть и потому учится не верить ни в стыд, ни в совесть, сохраняя при этом полное знание о том, как «должно быть». Петер Слотердайк называл такое состояние «просвещённым ложным сознанием» — разрыв между знанием и действием осознан, но не проживается как трагедия.

Переход от невыносимого стыда к цинической броне мы и наблюдаем сегодня в Абхазии. Марина Барциц фиксирует частичный сдвиг от аллоцентризма к эгоцентрическим стратегиям выживания: человек всё чаще ставит личную целесообразность выше коллективного «Пхашьароуп». Группа всё хуже умеет стыдить, а индивид всё меньше готов этот стыд переживать. Всё это — не отвлечённые рассуждения, а точное описание происходящего.

Года три назад я был на лаборатории «Сандро» в Театре Искандера. Мне запомнился один из эскизов по повести «Кролики и удавы». Его не взяли в постановку, о чём я до сих пор жалею — сегодня он был бы как нельзя более актуален. Книга, написанная в 1973 году и опубликованная только в 1986-м, была воспринята как смелая сатира на советскую систему. Но в новых обстоятельствах её центральные идеи — о том, как кролик оправдывает удава, как страх становится добровольным инструментом угнетения, как «находчивый кролик» торгуется с совестью — становятся универсальным зеркалом для любого общества, где рушатся этические рамки.

Здесь легко подумать, будто я явился со стороны — этакий моралист, тычущий пальцем в чужие беды. Но я ставлю это зеркало прежде всего перед собой. Потому что отделить живое от мёртвого, подлинное от декоративного трудно всем нам: многое, к чему прикасается официальная риторика превращается в «цветную капусту»: яркий, «вкусный», но неживой символ для управления людьми.