Генуэзский переулок

Мне кажется, самое время перечитать «Крылись дни в Сухум-Кале…» Станислава Лакоба. Одна из глав начинается так: «Сухум замечательный город, там даже в бурю тишина». Именно в бурю 1917-го жизнь привела сюда — почти одновременно — поэта-футуриста Василия Каменского, режиссёра-авангардиста Николая Евреинова, художника князя Александра Шервашидзе-Чачба и актрису Наталью Бутковскую. А сегодня Сухум посетила советница по креативной экономике и параллельно прошла конференция по созданию онлайн-каталога креативных индустрий — платформы для нетворкинга. Министр культуры Абхазии произнёс на ней: «…зафиксируем всех нас, всех творцов, назовём нас всех так».

Стоп-кадр. Здесь чувствуется принципиально иной воздух. Сто лет назад людям искусства не требовалось фиксировать друг друга в реестре. Им не нужен был внешний импульс в виде «платформы» — они сами были источником напряжения, превращавшим обыденность в событие. Современная логика «упаковки» требует, чтобы продукт был эффективным, исчисляемым и контролируемым. Но культура — это не инвентарный список объектов, а живой процесс и совокупность практик. Чтобы понять, почему сюжет 1919 года породил взрыв культуры, а нынешний, скорее всего, породит лишь эффект «вау» (что не вина людей, а следствие навязанной логики «упаковки»), нужно пристальнее вглядеться в обитателей «Генуэзского переулка».

Перед этим обратим внимание на продуктивный опыт Театра им. Ф. Искандера — они успешно развивают «исполнительское мастерство» не как строку в отчёте, а как живое поле творчества. За десять лет менеджмент театра смог организовать творческий процесс: подготавливает собственные кадры и предоставляет рабочие места, приглашает режиссеров из России, ставит разноформатные спектакли. Все эти инициативы позволяют как раз формировать основы той самой креативной экономики, при этом не бравируя подобным названием. В этом есть отдалённое эхо того самого импульса: когда институция не душит творческую волю, а становится её продолжением.

Станислав Лакоба описывает быт колонии художников как пространство, где не было разделения на «экономику» и «традицию». Была простая человеческая тяга к преображению жизни — то, что Евреинов называл «инстинктом театральности». Для него театр был не зданием с кулисами, а фундаментальным свойством человека: способностью преображать реальность, быть иным, выходить за пределы заданного. Именно эта воля к преображению, а не поиск финансирования или выставочных площадей, двигала обитателями переулка. Шервашидзе-Чачба, Каменский, Бутковская, Евреинов оказались в Сухумах не по государственному плану, их творчество было актом личной свободы. «Художники бегут к морю, потому что море – свобода», — пишет Станислав Лакоба. Но они не просто бежали от потрясений империи — они бежали к возможности создавать новые миры своими руками. Лекция, спектакль, студия живописи — каждое такое действие было не «проектом», а поступком, менявшим ткань повседневности.

Александр Константинович поддерживал тесные отношения с абхазскими просветителями Д. Гулиа и М. Чочуа, мечтал о музее изящных искусств и национальной библиотеке, создании научно-популярной истории Абхазии, о печатном деле. Так, 1 марта 1919 года он делает первый шаг — в женской гимназии открывает художественную студию живописи и рисования. В этом же году приезжает Николай Евреинов и выступает с циклом лекций «Философия театра и теория сценического искусства». Потом были спектакли «Степик и Манюрочка», «Школа этуалей» и многие другие. Поэтические вечера и лекции Виктора Стражева и Василия Каменского. Всё это — не культурная программа, спущенная сверху, а живая цепь самовозгорающихся событий, где каждый следующий шаг рождался из энергии предыдущего, из чистой творческой воли его участников.

Владелец театра «Алоизи», миллионер Иоаким Алоизи, не искал «спонсорский пакет» и не требовал упоминания в пресс-релизе. Он сам вышел на сцену в роли умирающего Арлекина в пьесе Евреинова «Весёлая смерть». В этом жесте — ключ к пониманию того, чем меценат отличается от инвестора. Инвестор вкладывает в бренд, ожидая узнаваемости и прибыли. Меценат же вкладывается в само бытие, становясь его соучастником. Для Алоизи театр не был «туристическим активом» или «креативной индустрией». Это была возможность разыграть не «самого себя по сценарию», а саму жизнь в её высшем проявлении. Актёрство Алоизи — это и есть торжество евреиновского «инстинкта театральности»: миллионер, надевая маску Арлекина, преображал не только сцену, но и собственную судьбу, вырываясь из плена социальной роли.

Объективности ради, и чтобы уйти от романтизации далекого прошлого, необходимо сказать, что искусство, которым были заняты описываемые корифеи было интересно в основном городскому населению. А Абхазия оставалась для них ещё экзотической страной. Вот интересный фрагмент из воспоминаний Анны Квашиной-Евреиновой из книги Станислава Лакоба: «В те времена Сухум был настоящей экзотической страной – с гор спускались дикие всадники в черкесках и бурках, с лицами, закутанными в башлыки, на жару». 

Воздух «Генуэзского переулка» выветрился не сразу. Его отголоски, его молекулы, его странная энергия — когда искусство рождается не из плана, а из личной одержимости, — рассеяны в сухумском воздухе и сегодня. Просто теперь они существуют не в форме богемной колонии, а в виде отдельных островков, которые возникают вопреки, а не благодаря. И это «вопреки» — ключевое слово для понимания того, что происходит с культурой в Абхазии прямо сейчас.

С одной стороны — живая, и почти неприметная по своей энергетике жизнь. В 2024–2025 годах в Сухуме одна за другой открываются частные галереи. Галерея Auada, рожденная из пандемийной тоски художниц Апщи Хагба и Дианы Хинтба, которые просто не могли допустить, чтобы «искусство замирало». Они не ждали, пока кто-то создаст им условия. Они сами стали этими условиями. Здесь проходят групповые и персональные выставки абхазских художников и художниц. The Wall Gallery в особняке Ксандопуло на набережной — проект Ольги Ирадян, которая два года создавала пространство. После трагического пожара, в котором сгорела значительная часть культурного наследия Абхазии, национальная галерея восстановила центральный выставочный зал — теперь в нём проходят выставки, а ещё был запущен лекторий. Первая же лекция — рассказ художника Адгура Дзидзария о «Сухумском авангарде» 1970–80-х годов — звучала из уст живого свидетеля эпохи. Это и есть та самая «тяга к преображению жизни», о которой писал Евреинов, только на языке 2024–2026 годов.

С другой стороны — параллельная вселенная. Вселенная конференций, каталогов и грантовых заявок. В апреле 2026 года Министерство культуры объявляет о создании «единого онлайн-каталога мастеров республики», призванного «объединить таланты Абхазии и представить их работы широкой аудитории». Звучит как рабочая идея, только доверия к этой инициативе у меня нет, есть ощущение что за подобным стоит все та же логика: сначала — «зафиксируем всех нас», а потом, может быть, что-то произойдет. Все же первичен не список контактов для нетворкинга, а создание условий и инфраструктуры, на которые уже будут приходить художники (в широком смысле этого слова). Чтобы расширить контекст, приведу два примера из недавней публичной дискуссии. Первый — на подкасте «Срез» с руководителем налоговой службы Абхазии: один из обсуждавшихся вопросов звучал так: «Как облагать налогом креативную экономику». Второй — программа «Культурный перекрёсток», где советница гендиректора АСИ по креативной экономике упомянула, что в России доля креативной экономики в ВВП составляет 4,1%. При этом стоит помнить: основной вклад дают разработка ПО и IT-сектор, а вовсе не исполнительские искусства или галерейное дело.

Впрочем, попытки говорить о развитии через призму «цифры» и «креатива» мы уже проходили. Достаточно вспомнить программу «25 шагов развития экономики Абхазии», где ИТ-сектору отводилось отдельное, почётное место. Красивая презентация, большие намерения — и практически нулевой результат за пределами бумаги. И сегодняшние разговоры о креативных индустриях рискуют повторить тот же сценарий. Тем более что зачастую они звучат не как продуманная стратегия культурного роста, а как риторический инструмент для создания «единого гармоничного пространства» между Абхазией и Россией. Цель, возможно, и благая, но культура в этой конструкции снова оказывается не целью, а средством, декорацией к политическому жесту.

Проблема не в том, что каталоги или разговоры о креативной экономике не нужно вести. Проблема в том, как именно выстраивается эта работа. Первичны ли в ней люди и их реальные практики? Или первична отчётность и бюрократия? Вместо того чтобы начинать с нормативной базы и платформы, почему бы не опереться на опыт тех, кто уже создаёт живое искусство? Почему не спросить у галеристок Auada и The Wall Gallery, какие условия нужны им, а не придумывать эти условия в кабинете? Почему не проанализировать опыт независимой образовательной платформы STEM Lab, которая годами работает с молодыми умами и знает интересы и мотивации ИТ-специалистов? Почему бы не спросить генерального директора Театра им. Ф. Искандера, как им удалось выстроить работающую институцию? Это же готовые, работающие проекты выживания и развития в наших конкретных условиях — с блэкаутами, с логистическими разрывами, с дефицитом кадров и финансов.

Мне кажется, для того, чтобы понять приоритеты государственной политики необходимо обратиться к расходной части бюджета. В 2024 году, по данным Минфина Абхазии, на культуру и СМИ выделяется 2,8% в общих расходах, эта цифра в пять раз меньше размеров расходов на силовой блок (без расходов на национальную оборону). В эти 2,8% входит содержание учреждений, зарплаты — и лишь оставшаяся часть средств идет на развитие. Проектное финансирование почти полностью зависит от внешних грантов и субсидий. И эта пропорция — не исключение, а устойчивая тенденция. Мы движемся в колее, где безопасность — это реальность, а культура — это «символический сервис». И в этой бюджетной тени попытки создать «онлайн-каталоги» выглядят не как развитие, а как инвентаризация того малого, что прорастало само и благодаря себе.

Мы пытаемся построить дом, начиная не с фундамента, а с таблички на двери. Сначала — Евреинов, которому было что сказать. Потом — студия в гимназии. И только потом — институции. Сегодня порядок действий перевёрнут: сначала создаём «платформу», а потом ждём, когда на неё придут «творцы». Но живые творцы уже здесь. Они просто не вписываются в Excel-таблицу.

И всё же я пишу этот текст не со стороны. Мои заметки о визуальном искусстве Абхазии — не взгляд внешнего наблюдателя, фиксирующего «культурный ландшафт» с безопасной дистанции, а часть самого этого ландшафта. Это продолжение той же практики — свидетельства, осмысления, называния, — без которой живой процесс рискует остаться невидимым или, того хуже, быть упакованным в чужую риторику. Писать о художниках, галереях, культурных процессах здесь и сейчас — значит не описывать реальность, а участвовать в её сборке. И в этом смысле текст, который вы читаете, — не аналитическая записка для Минкульта, а медленная рефлексия на языке критического письма.