Сухумский блэкаут: инструкция по выживанию в керамике и гобелене

В Центральном выставочном зале открылась выставка Мадины Бигуаа «Ашамта» («Рассвет»), на которой представлена живопись, керамика, гобелены. А ведь любопытно, что уже давно живёшь с ощущением постоянного затмения — не того эффектного, астрономического, а бытового, вязкого, когда даже солнце над Сухумом кажется приглушённым, как лампочка в подъезде после очередного блэкаута истории. И вдруг здесь — свет. Не пафосный, не театральный, а именно «Рассвет»: тихий, упрямый, скорее наивный. Хотя какое-то настроение, связанное с возрождением, мне уже довелось испытать раньше — когда я смотрел короткое видео с борта космического корабля «Орион», где банка «Нутеллы» плавно, почти по-буддийски, проплывала сквозь невесомость, оставляя за собой лёгкий шоколадный след, как комета в миниатюре. В этом абсурдно прекрасном кадре было всё: и гармония формы с содержимым, и возрождение банального продукта в космическом контексте, и ощущение, что даже самое земное может обрести новую, невесомую жизнь. Мадина Бигуаа делает примерно то же самое, только вместо шоколадной пасты — абхазский «рассвет»: она вытаскивает его из затмения, придаёт ему материальность керамики и гобеленов и заставляет работать не на метафору, а на реальную, осязаемую гармонию внешнего и внутреннего.

Интересно, что у художницы получается избежать оптимистичного модуса. Её искусство не стремится обмануть — не приукрашивает реальность сахарной глазурью, не подсовывает вместо правды красивое утешение. Наоборот: Мадина Бигуаа берёт вполне конкретный объект — гостиницу «Ашамта» в Новом Афоне — и наделяет его своим калокагатийным миром, где материя и дух уже не просто сосуществуют, а срастаются в одну неразрывную ткань. Я представляю себе гостью этой гостиницы: она входит в холл, и вдруг всё вокруг — не просто декор, а продолжение того самого «рассвета», который мы видели в Центральном зале. Ощущение ненавязчивой гармонии накрывает её, как тёплый свет после долгого путешествия на край ночи, и в то же время в груди тихо шевельнётся ностальгия — когда взгляд задержится на изображениях городских пейзажей, будто на старых фотографиях, которые ты давно не перелистывала. Присев в кресло, она заведёт случайный разговор с соседом именно о гобелене с четырьмя голубыми фигурами на белом фоне — тех самых, что висят здесь как будто случайно, но на самом деле держат всю конструкцию мироздания. И в этот момент, почти незаметно для себя, почувствует лёгкость бытия. Мне любопытно, что будет с ней, когда она выйдет из этого пространства и окажется между морем и горами — между изменчивостью и незыблемостью.

Как всё устроено в самом зале: идёшь вправо от входа — и сразу попадаешь в пять работ, выстроенных с безупречным чувством ритма и света. Акварель на бумаге с вкраплениями золочённой фольги и тонкими, почти ювелирными тщательными линиями. Много «пустого» пространства, белый фон и строгая рамка будто дают цветам дышать полной грудью. Здесь можно увидеть обычный абхазский пейзаж, а можно — трагедию Офелии, точно как у Милле. У Шекспира это звучит так:

Черные штрихи на холстах контрастируют с мягкими акварельными пятнами и задают направление слева направо. Я иду против течения, против ветра, против времени – справа налево. Далее три холста. Застреваю у первого, сочетание грифеля (или карандаша) и эмали, почти антагонистичный тандем. Грифель отвечает за структуру, вибрацию штриха, эмаль создает светоносный центр. Такое сочетание меня подталкивает к размышлениям об эстетике «бедного искусства», где процесс рождения идеи и драматургия материала становится важнее идеальной формы. Светло-голубой центр - это зона разрежения, «окно» или источник свечения. Потом переход синий – желтый – красный – обратно в синий создает ощущение колористического цикла. В отличии от строгого неопластицизма Мондриана, где все прямоугольно и выверено, здесь «неровные формы при цельном ощущении» - это язык «живой формы». Можно увидеть архитектурный объект, а можно баланс цветовых масс. Вглядываюсь и как будто бы погружаюсь и отстраняюсь, поднимаюсь и проваливаюсь. Иду дальше.

Продолжаю размышлять уже не по порядку своего движения. Вот он, тот самый гобелен. Фон белый, но не стерильный — это тёплая, шершавая теплота нити, которая смягчает изображение и придаёт ему тактильную архаику. Четыре синие фигуры. Первая — руки подняты вверх, талия изогнута чуть вправо; вторая — перевернута, руки вытянуты вниз, между ладонями будто красный шар; третья — руки вверх, талия изогнута чуть влево; четвёртая — снова перевернута, руки вниз. Первая и третья создают образ лиры или амфоры, поднятые руки — взывание к небу. Вторая и четвёртая тянут в хтонику. Красный шар — визуальный центр тяжести, единственная капля тепла в этом синем мире. В этом есть и строгая симметрия, и живая асимметрия: фигуры не повторяют друг друга дословно, но пребывают в состоянии странной похожести. Эта странная похожесть в различии делает мир сложнее и одновременно цельнее. Верх дополняет низ, небо — землю, вдох — выдох. Получается не экстатический хоровод, а мерный, гобеленовый баланс — тёплый, рукотворный, почти ритуальный. И в этой паузе между похожим и разным рождается та самая лёгкость бытия, о которой я писал в начале.

Перехожу к пейзажам. Минимум линий и цветов — и при этом всё читается: ясно, ёмко. Ритм и жест передают движение города, оживленность толпы без единой лишней детали. Центрированная ось перспективы создает порядок и устойчивость; я естественно иду вдоль улицы — туда, к зданию в центре. Масштаб через силуэты фигур - чувствуется человеческий размер и расстояние. Гармония достигается балансом "контроля" (архитектура, ось) и "импровизации" (деревья, люди, пятна).

Я сознательно не дописываю текст – оставляю пространство для себя. Смотрю в окно, в горизонт моря, слушаю в записи слова Эльвиры Арсалия на открытии выставки, о том, что искусство Мадины — это не про «эстетику ради эстетики». Оно должно выходить за стены залов и становиться частью повседневной жизни, точно так же, как её работы уже живут в отеле «Ашамта». А Диана Хинтба добавляет, что Бигуаа — пример того, как талантливая, сильная женщина может спокойно и упрямо выражать своё мнение через искусство. В этих двух фразах, сходится многое: и тихий рассвет, и калокагатия, и та самая лёгкость бытия, которая не заканчивается у порога зала.

Выхожу на улицу Лакоба, а потом дальше — к морю и горам, и думаю: темнота отступила сегодня.