Наверх
Репортажи

Две мамы и ни одного прошлого

Зачем приемные дети хотят узнать о своих кровных родителях 
12.02.2018
Отношение к тайне усыновления с советских времен изменилось кардинально. Раньше было нормой скрывать от ребенка, что он взят из другой семьи, а сегодня в школах приемных родителей настоятельно рекомендуют не делать из усыновления тайну. Потому что слишком велик риск, что когда-то это откроется — и человек встанет перед фактом, что в одной семье от него отказались, а в другой все это время обманывали. Именно это произошло с героинями нашего материала. Как их изменила новая реальность? Зачем люди стремятся познакомиться со своими настоящими родителями и братьями-сестрами, с которыми оказались разлучены? И почему все это сделать в нашей стране весьма непросто?
Марина Трубицкая с куклой, подаренной на память воспитательницей детского дома, Владивосток, 1986 год
Семейная тайнаМарина Трубицкая, консультант горячей линии фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» и создатель «Сообщества взрослых усыновленных», выросла в Уссурийске в семье научных работников. Поздний и единственный ребенок, любимица папы, она прилежно училась и всячески старалась быть похожей на своих родителей. До 21 года она никогда не задумывалась о том, что есть дети, которых из роддома не забирают домой и которые растут в детдомах, а если повезет — в приемных семьях.

На книжной полке Марина случайно увидела старое письмо, перевернувшее ее жизнь: подруга мамы писала, что одобряет желание взять ребенка из детского дома. Пересмотрела все открытки: до 1980 года друзья и родные поздравляли с праздниками только маму и папу, а с 1980-го стали поздравлять и ее. Ни одной ранней детской фотографии не было в семейных альбомах. Пытаясь восстановить в памяти прошлое, Марина начала осознавать, что помнит запущенную квартиру, страшные скандалы взрослых, драки, маленького мальчика Колю, Новый год в окружении множества детей… Родители говорили, что это было в круглосуточном детском саду, где она жила во время их длительной командировки. Еще она вспомнила, что раньше ее звали Ритой, потом имя изменили, а в семье была байка о том, что маленькой она просто не могла его правильно выговорить. Теперь все встало на свои места.

Папа умер, когда Марине было 19, а с мамой, человеком строгим и требовательным, она заговорить не решилась. Поехала к тете, и та подтвердила, что ее сестра с мужем действительно удочерили пятилетнюю девочку, а маленький мальчик, которого вспомнила Марина, — ее родной брат. Переживая за его судьбу, она начала поиски. В детском доме, откуда ее забрали, директор нашел в архиве только ее имя и фамилию, сведений о брате не было. Марина обратилась в отдел опеки, но для получения информации там требовалось согласие приемной мамы.

Мы сидим с Мариной на кухне за большим обеденным столом, где по вечерам собирается ее семья: муж, дочка и два сына, один из которых приемный. Марина вспоминает события, которые произошли больше 20 лет назад, но до сих пор для нее очень важны.

— Получается, вы целый год не говорили маме о том, что узнали про тайну? — уточняю я.

— Да, но больше у меня не оставалось выбора. Это был очень сложный разговор. Мама сказала, что никогда не видела, чтобы я так сильно плакала. Я узнала, что мои кровные родители пили и их лишили прав, когда мне было три года. Так я попала в детдом. В пять лет меня забрали в семью. Мама осознавала, что я была достаточно взрослая, ранние детские воспоминания останутся, но в опеке ее убедили: «Все хранят тайну, и вы храните. Это в интересах ребенка».

Мама Марины дала согласие на раскрытие информации о кровных родственниках, и специалисты отдела опеки сообщили родителям Коли, что его ищет родная сестра. Они, набравшись мужества, обо всем рассказали приемному сыну. В первом письме он написал, что догадывался о том, что был усыновлен, и рад, что Марина его нашла. Коля живет на другом конце страны, и уже 18 лет брат и сестра ездят друг к другу в гости. «Когда они с женой приехали ко мне в первый раз, мы с братом встали напротив зеркала и удивлялись, как внешне похожи. Я сразу почувствовала: мы родные люди. Очень дорожим нашими отношениями. Мы есть друг у друга — это самое главное».
Первая встреча Марины Трубицкой с родным братом Колей после усыновления, Владивосток, март 1999 года
Опекать или усыновлять
Марина перелистывает фотоальбом своего приемного сына Степана с его самыми первыми снимками, в том числе из дома ребенка. Вспоминает, как «потеряла сон из-за этого мальчика с внимательным взглядом». После раскрытия своей семейной тайны у Трубицкой изменилось представление не только о себе, но и о жизни в целом. Впервые фотографию Степы она увидела, когда волонтер выкладывала анкеты на сайт «Усыновление в Приморье».

— Мы были совсем молодые, я сидела в декрете с первым сыном, работал только муж, жили с родителями. Чтобы забрать Степу, сняли квартиру. Страшновато, а с пособием немного спокойнее, поэтому мы выбрали опеку, — объясняет Марина. — А теперь детей трое. Степа поставлен в очередь на получение жилья. Ему легче будет потом завести свою семью в отдельной квартире. Одно время он думал, что после совершеннолетия пойдет на все четыре стороны, но я его успокоила: даже если квартиру не дадут, никто его не выгонит.

Опека над ребенком прекращается, когда ему исполняется 18 лет. Совершеннолетние дети и уже бывшие опекуны юридически становятся друг другу посторонними людьми. Марина спрашивает Степу по мере его взросления, хотел бы он быть усыновлен, рассказывает про разницу между формами устройства ребенка в семью, объясняет про пособие. Сейчас мальчику 16 лет, и он отвечает: «Как будет на бумагах, неважно — мы же останемся вместе?» Марина признает, что Степа очень уступчивый, и, возможно, она невольно склоняет его к такому выбору. На ее взгляд, усыновление — это обман, искусственное и непонятное образование.

— Усыновить — значит показать, что наша семья лучше его кровной. Степа очень дорожит своей фамилией, значит, уважает себя и свое происхождение. Все эти вопросы — про достоинство. К тому же усыновление означает разрыв с кровной семьей. Вот мне кажется странным, что мы с моим родным братом родились у одних родителей, а сейчас юридически абсолютно посторонние люди.

Лучше, по мнению Марины, было бы усовершенствовать опеку, добавив права и связи после совершеннолетия подопечного.

— И все-таки стоят ли пособие на содержание ребенка размером семь тысяч рублей, социальная стипендия в колледже и вузе, квартира, которую могут еще и не дать, того, что у Степы будет пусть и юридический, но все-таки разрыв с близкими людьми? Не пожалеете ли вы, что не усыновили его, если, не дай бог, вас не пустят к нему в реанимацию? — спрашиваю я.

— Будем надеяться, что такой ситуации не возникнет, — не совсем уверенно отвечает Марина. — Да и трудно поверить, что не пустят. Все же люди. При нашем доходе пособие пока некритично, но если вдруг наступят более тяжелые времена, чего я всегда боюсь, — так спокойнее. И фактически-то разрыва не будет: мы никуда уже не денемся. Внуков ждать будем, — смеется она.

— Какая связь важнее: с кровной семьей или с той, в которой вырос?

— В большинстве случаев — с той, которая воспитала. Но не хотелось бы, чтобы требовалось выбирать. И Степа говорит, что усыновления не хочет и ему важна его фамилия. Но я еще спрошу.

Как будут Трубицкие решать квартирный вопрос с кровными детьми и помогут ли Степе, если квартиру он все-таки не получит, Марина пока не может сказать определенно.

— Родители не обязаны обеспечивать детей жильем, но, конечно, нам хотелось бы помочь. Никто не знает, как дальше будет обстоять дело с экономикой и нашими доходами. А может, учиться далеко уедет, работу хорошую найдет, сам снимать будет или жена с квартирой попадется, — рассуждает она.

Степе важно, на что тратятся его пособие и пенсия, которую он получает по причине легкой формы ДЦП. Кстати, пенсия сохранится, если его усыновят. «Мы с 14 лет вместе в банке его деньги снимаем, так что вопросы пособия обсуждаем. Лучше я ему обо всем расскажу, чем он где-то про корыстных опекунов недослышит и сам додумает», — уточняет Марина.

При устройстве под опеку есть риск, что кровные родители восстановятся в правах и заберут ребенка: его мнение учитывается только после 10-летнего возраста. У Степы редкая фамилия, и Марина нигде в интернете ее не указывала — боялась, вдруг придется «делить» ребенка. А когда в 12 лет он захотел зарегистрироваться в соцсетях, она предупредила, что его могут найти кровные родственники, и спросила, хочет ли он этого. Он ответил: да. Так и вышло. Спустя некоторое время Марине написала старшая сестра Степана. Она живет далеко, и пока они с братом только переписываются.
Свой четвертый День рождения Стёпа впервые отметил в семье, Владивосток, 2005 год. 
Скрывать или признаться
В 2016 году в России под опеку взяли около 48 тысяч детей, а усыновили в десять раз меньше, 4862.

Мнения насчет формы устройства ребенка в семью и причины, по которым эту форму выбирают, у всех родителей свои. Приемная мама Марина Мироманова однозначно за усыновление, потому что так легче скрыть от посторонних людей, что ребенок неродной.

— Конечно, финансово усыновление невыгодно, поэтому многие на это не идут, — говорит мне она. — Но я не хочу, чтобы в садике и школе какие-нибудь неожиданные поступки моего сына, на самом деле обычные для детей, приписывали его дурной наследственности. Я не верю в генетику в части характера — считаю, что человека формируют в первую очередь родительский пример и окружение.

В то же время Мироманова категорически против сокрытия тайны усыновления от самого ребенка. По ее мнению, усыновители хранят тайну исключительно из эгоистических побуждений. «Как психолог и психотерапевт я уверена, что тайна пагубно влияет на психику детей: на бессознательном уровне даже отказник, попавший в семью сразу, будет “помнить” этот опыт, и он его будет тревожить. Дети, от которых скрывают усыновление, очень часто во взрослой жизни не могут понять, почему в душе у них постоянный диссонанс, а когда узнают о том, что были усыновлены, говорят: вот теперь-то все разъяснилось».

Кровная мать оставила приемного сына Миромановой, когда тот был еще очень мал, а биологический отец не верит, что это его ребенок. «Семьи отказников чаще всего очень неблагополучные, поэтому детям нужно знать о своем происхождении, но не стоит знакомиться с родственниками. Тем не менее, если мой сын захочет в будущем увидеть свою мать, я не буду против. Эта женщина его родила. Какой бы она ни была, сын имеет право знать ее», — говорит она.

— Усыновителям достаточно информировать ребенка, но нельзя требовать, чтобы он встречался или не встречался с кровными родителями, — считает Трубицкая. — А приемным детям следует понимать, что они много лет могли мечтать встретиться с матерью, но это не значит, что родная мать хочет их видеть. Возможно, она хотела забыть этот факт, и для нее появление ребенка — возврат в ту жуткую ситуацию, когда она отказалась от него.

Екатерина Борисовская, приемная мама двоих детей, также против тайны усыновления: она считает, что ребенка обманывать нельзя. «С молодости я мечтала, чтоб под дверь положили ребеночка. Когда старший вырос и уехал, наступила пустота, а желание любить еще было. Теперь у меня есть Савелька и Олечка, я люблю их до сумасшествия, не представляю жизни без них. Пока они маленькие, но скоро я расскажу им их историю. Скрывать — значит удовлетворять свои эгоистические запросы, неправильно строить отношения на лжи».

Почти пять лет в России по закону обязательна подготовка будущих усыновителей в школах приемных родителей. Там специалисты объясняют, как и почему тайна усыновления может навредить психологическому здоровью ребенка. Эти рекомендации основаны на исследованиях уже взрослых усыновленных детей. Тем не менее тайна усыновления в нашей стране укоренилась с 1940-х годов; есть закон на этот счет, и предыдущие поколения детей сталкиваются с категорическим непониманием, если хотят найти кровных родственников. Марина Трубицкая, взяв под опеку Степана, испытала, что такое, с одной стороны, воспитывать ребенка, рожденного другой женщиной, а с другой, самой быть приемной дочерью. «Для меня самым болезненным был слом представлений о себе: принятие того факта, что я не девочка из благополучной семьи, а дочь алкоголиков. Но, читая истории других приемных детей, я поняла, что еще относительно легко все пережила. Я точно знаю, как важно приемному быть услышанным и найти поддержку», — объясняет она.

В интернете много усыновительских групп и форумов, пишут там в основном родители, а Марина хотела дать возможность высказаться приемным детям. В 2008 году она организовала «Сообщество взрослых усыновленных», где помогает детям и родителям лучше понять друг друга и старается изменить мнение общества об открытом усыновлении. Сначала она зарегистрировала страницу сообщества в Живом Журнале, чуть позже создала группы в основных социальных сетях. С тех пор ей пишут усыновленные со всего мира: просят помочь найти родственников, сориентировать в юридических вопросах, многим нужна психологическая поддержка; усыновленные из России за границу, не знающие русский, не могут разобраться даже в собственных документах, и им нужна помощь.
 Вера со своей новой семьей, Омск 1966 год.

Надежда Веры
Первое письмо от Веры Алымовой пришло в 2011 году. Она родилась 30 декабря 1964 года в селе Малая Ашеванка Усть-Ишимского района Омской области, м