Из портфолио

Проект "Крайние Земли"

"Табун" 
19.09.2017
В 2007-м году я впервые попал на север Камчатки в самый отдаленный чукотский поселок оленеводов. Помню первое свое впечатление, граничащее с каким-то невероятным удивлением: никакого представления о реальной жизни северных народов на тот момент не было и в помине. 
Речь не образцовом дотационном поселении, куда привозят гостей и многообещающих чиновников, а о самом обычном, забытом властью мире северных кочевников. Мир был бедный и бедный настолько, что местные кочегары показывали судебные решения - управляющие компании в тот период менялись в поселке одна за другой, переименовывались, закрывались, людям не платили зарплату: один имел на руках исполнительных листов кажется на 800 тысяч рублей, второй поменьше. Денег не было, не было и угля - расстояние до побережья около полутора сотен километров можно было преодолеть на тракторах и только после нового года, когда замерзали болота - по зимнику. 
Поселок спасался тем, что на неделю чукчи выезжали на реку, собирали и грузили в прицепы плавник. Поселок был бедный настолько, что только две старых машины там и ездили. Общая беда поселка - дикая изоляция от цивилизации и от побережья: весной, когда по всем приметам в поселке должно был закончиться топливо, со стороны районного центра прилетал вертолет, делал круг над поселком и возвращался. Глава местной администрации предполагал, что таким образом районные власти убеждались в жизнедеятельности поселка -- дымилась труба, значит люди не замерзли -- связь в поселке могла не работать и месяц.
В этом поселке была больница - место, где я жил долгое время. Врачи в этих местах не приживались совсем - далеко и дико, работали только медсестры из местных: если человек заболевал - вызывали санитарный рейс из районного центра, тогда в вертолет набивалось пассажиров столько, сколько могло улететь: для многих из них это была единственная возможность на время выбраться из тундры.
Здесь не было милиции, а в местной пекарне пекли хлеб -- летом-осенью чуть более сотни буханок, потому что у людей водились деньги от продажи красной икры, зимой, когда икра заканчивалась, а изоляция становилась совсем реальной, выпекали не более двадцати пяти. 
Однажды рядом с поселком загорелась тундра - местные не потушили костер после чаевки. Пламя сбивали два вечера подряд -- рубили ветки, выстраивались в шеренгу и до полуночи гасили огонь. Пожарной машины в поселке не было, как не было и топлива, чтобы залить в топливный бак вездехода или трактора. Потерять людей в этом угаре было проще простого - женщины, дети, взрослые - все были на пожаре. Поселку повезло - один день мощнейший ветер дул ровно вдоль поселка, на вторые сутки, поменяв направление на 180 градусов, гнал пламя в противоположную сторону. В полночь на пожарище пустили единственный рабочий вездеход,водитель Володя Кияв натужно сигналил, собирая людей. Вездеход прогнали только раз, потому что запас соляры был такой, что потратили бы чукчи топливо на пожар, и к оленеводам заброску впоследствии сделать не было бы никакой возможности.
В эти два вечера я был потрясен мужеством и упорством этих простых людей, спасающих свои жилища.

Поселок -- единственное место за все годы странствий, где мне, гостю, подарили двух северных оленей. Нигде больше не делали подобных подарков. Чукчи сказали: гость - первый человек в тундре и это правило. 

Я многое пережил вместе с этими людьми, многое повидал и испытал впервые в жизни: вместе мерзли в брезентовой палатке под снегом в горах, вместе кочевали на разбитом мтлб (50 км болот за две суток на разбитой машине, потому что запчастей у оленеводов не было давным давно - их собирали по всей Камчатке), вместе считали оленей и ели из одного котла, вместе тонули в реке на прогнившей резиновой лодке, и вместе ходили на праздники, которых нет больше ни в одном другом месте.
Несколько лет подряд я отправлял всю литературу, которая только выходила с рассказами про поселок и его жителей. В ответ каждый год из поселка звонили, благодарили за очередную бандероль и каждый раз  мой близкий приятель Анатолий Етылян  интересовался, когда я вернусь. Так было до недавнего времени, пока я не спохватился, что прожил год без звонка. Написал другому человеку в поселок, получил ответ. 
Фрагмент этого ответа вы прочтете ниже. 
Здесь мое посвящение ушедшим наверх людям, чье гостеприимство навсегда осталось в моем сердце.

Табун
"Танкай Владимир, Етылян Сергей,Света Нутескина, Маралькот Коля и Тентынкевев Виктор и Етылян Анатолий утонули в тот день. Было наводнение и речка поднялась. Пастухи подьехали с табуна к речке поздно и решили переплыть, ни лодки надувной ни спасательных жилетов у них не было...Выплыли только те кто мог хоть немного плавать -Кияв Вова и Юттын Сережа".
(из письма Александра Сафонова)
Поездка в тундру
Две недели они стояли в горах, несколько выше места нашей стоянки. Почти каждый день они спускались к Апуке с желанием увидеть вездеход. Но вездехода не было. Из продуктов у пастухов давно остались только крупа и сахар. Не было муки, чая, варили ягоды, когда пошел снег – собирали торчащие метелки иван-чая.

На вездеходе к табуну нам не подняться – узкое место, почти горловина, в том месте, где река, берущая начало в Жирном каньоне (местное название долины в горах), делает поворот. Камни и множество бродов. Ачканьял – Жирный каньон. 
Чаепитие в дороге на кульбазе (кульбазы - нежилые деревянные дома, возведенные во времена прежнего советского строя, и используемые пастухами в качестве временных пристанищ во время длительных переходов-кочевок)
Спросил откуда такое название? Из-за ягеля, в обилии растущего в горах? Ответили – нет. Назвали еще предки современных кочевников – из-за обилия жирных горных баранов. Когда ложится снег – они спускаются вниз и тогда охотиться становится намного легче.
Наши разведчики ушли на поиски табуна и, спустя несколько часов, встретили двоих пастухов с лошадьми. 
Почти каждая остановка в пути начинается с чаепития
Олени и стоянка оленеводов остались наверху, в горах. Выходим на следующее утро. Навьючиваем мешками с продуктами и теплой одеждой лошадей – чукчи из поселка будут менять пастухов из табуна – и мы выдвигаемся в сторону перевала. Здесь почти однообразный рельеф, тропа с одного берега реки перескакивает на другой, теряется в высоких кустах. Пастухи, сдерживаемые лошадьми, идут, вытянувшись в цепочку.
Выходим на следующее утро. Навьючиваем мешками с продуктами и теплой одеждой лошадей.
Пастухи говорят, что несколько дней назад на перевале заметили двух одиноких волков.
Холодно. На обледенелых камнях скользят ноги и конские копыта, болотники (болотные высокие сапоги) – сухие и неповрежденные, отданные мне Володей Киявом, хоть и на размер меньше, но спасают в высокой воде.
Впереди виден перевал, покрытый белоснежным снегом, и где-то там, в белых полях, пасут своих оленей оставшиеся пастухи. С началом зимы – под снег – оленей пасти гораздо легче – говорят оленеводы. Они не убегают из табуна за грибами, их не достает гнус, и они все время копытят из-под снега ягель. На этом маршруте, по этим горам, табун не водили почти два десятка лет. Ягель в Жирном каньоне действительно стал крупным, а незнание местности животными ( в горах, так же как и люди, олени ориентируются по памяти – достаточно провести табун один раз по круговому маршруту - на этот круг уходит один год – и олени начинают ориентироваться, а значит и передвигаться быстрее, подгоняя тем самым пастухов), позволяет пастухам вести относительно спокойный образ жизни.
Здесь почти однообразный рельеф, тропа с одного берега реки перескакивает на другой, теряется в высоких кустах.
Но, пастухи говорят, что несколько дней назад на перевале заметили двух одиноких волков. Чукчи говорят, что это были разведчики, а значит, скоро появится и вся стая. От нападения хвостатых спасают только ружья и разведенный костер. Днем хвостатые редко нападают на табуны. Ночью же попасть в зверя из карабина, практически невозможно.
Засыпаем под снег, просыпаемся – по палатке снова барабанит снежная крупа. Чаюем и выходим из палатки навстречу табуну. Видимость слабая, а непогода только усиливается. Следы быстро пропадают под снежным покрывалом, места с разросшимся кустарником приходится обходить и снова топтать тропу на снежной целине. На весь подъем – не более получаса, но спина становится мокрой, и в любую остановку ровно через минуту начинаешь промерзать.
Табун на заснеженном перевале
Оленей в табунах принято считать дважды в году – весной и поздней осенью. В прочем, здесь, в первом табуне, уже начало зимы. Одновременно с просчетом оленеводы завозят в горы продукты на предстоящие месяцы автономной кочевки людей и животных, меняют пастухов. В среднем люди работают безвыездно в табунах от двух месяцев до полугода. Любое возвращение в поселок для них это всегда праздник, но возвращение в табун – праздник вдвойне. Сами оленеводы говорят, что тундра и олени – это их образ жизни. Сюда они стремятся, только здесь, они говорят, можно дышать и быть здоровыми. Чукчи так и говорят – тундра лечит. Бригадир оленеводов Танкай рассказывал мне – что кашель или голова болит – это для пастухов – не болезнь. Болезнь, когда ноги болят, и человек не может уже много ходить.
Ночью снова приходили волки, отбивать косяк оленей не стали, съели лишь одного оленя - важенку. С рассветом пастухи отправились на поиски следов и обнаружили голову оленя. 
Спрашиваю, сколько времени занимает просчет? Анатолий Етылян говорит, что обычно от нескольких часов, до двух дней. Все зависит от оленей, пастухов и погоды. "Сам сейчас все увидишь!"
Я действительно вижу все сам. Пастухи, заарканив в табуне старого оленя, уводят его в сторону от табуна и оставляют привязанного в качестве приманки. Сами выстраиваются в живую цепочку примерно посередине между ним и табуном. Между людьми есть место для прохода оленей – с одной и с другой стороны стоят люди, в обязанность которых входит просчет пробежавших животных. Основная задача состоит в том, чтобы табун небольшими партиями переместился с одного места в другое. Во время перемещения оленей и считают. Но это в теории. 
Просчет оленей может длиться бесконечно - все зависит от поведения табуна
На практике неуравновешенный, но уже разбитый на две части табун начинает капризничать. Основная масса табуна всегда притягивает отбившуюся, малую. Олени, оторвавшиеся от табуна, и прошедшие между людьми в сторону одинокого оленя, вновь и вновь пытаются вернуться на прежнее пастбище. Срываются с места олени, срываются и пастухи – бегут навстречу животным, машут руками, кричат, пытаясь остановить беглецов. Получается. Но получается не всегда. Олени возвращаются и из списка счетчики вычеркивают какое-то количество. В принципе можно ошибаться. Людей с ручками в руках и с чистым листом бумаги – несколько. Данные подсчета они сверять будут в конце и погрешность в несколько десятков голов здесь в принципе допустима.
Если закрыть глаза и просто слушать, такое ощущение, что находишься на абсолютно другой планете. Открываешь глаза – и ты все еще здесь, в тундре…За века, прошедшие на этой земле, в тундре, в горах, не изменилось ровным счетом ничего. Все так же кочуют олени, все так же вслед за ними идут люди. Пастухи говорят, что это их образ жизни.

Лагерь в полевых условиях во время летовки (летний переход)
Осенний забой в табуне
Заготовка дров в тундре
Анатолий Етылян – "здесь ты гость! И каждый в тундре за тебя отвечает, пока ты здесь живешь. Это закон" (он называет это законом тундры).

8 октября. Мы все-таки остались.
9 октября. Ушли…
Переход.
Встали в шесть утра, почаевали, собрались и вышли. Морозно. До восхода солнца еще больше часа. Через полчаса на тропе - оглянулся - там, где стояла палатка, скрытая от глаз нарубленным кедрачом, виднелось облако сизого дыма – пастухи разожгли огонь, готовили еду. Над вершинами гор нависли снежные низкие облака, снегом затянуло и перевалы…
Шаг-другой – все дальше мы уходим по Жирному каньону в направлении заброшенного лагеря золотодобытчиков, туда, где остался наш вездеход…Смерзшийся мох легко пружинит под ногами, в этих условиях передвигаться проще, утренний мороз только подгоняет…Встает солнце и вот уже вдоль тропы на высоких стеблях пожухлой травы появляются первые росинки растаявшего льда.
Через полчаса мы выезжаем из лагеря в поисках теперь уже нагульного табуна. Где он находится, оленеводы знают весьма приблизительно. Все сроки заброски продуктов давно миновали, табуны кочуют постоянно, свои поправки в движение оленей вносит не только голод (как для оленей, так и для людей), но и погода.
Короткие сборы, уходим
Ночью звездное небо буквально на глазах затягивает облаками. Анатолий говорит – накрыло одеялом. Он говорит – "небо жалеет". Спрашиваю – "кого?" Отвечает – "дежурных пастухов. Под облаками, - объясняет он мне – не так холодно в тундре".
На дверях кульбазы – письмо, написанное углем специально для нас. Олени и люди уже прошли, указано направление движения. Случилось это не так давно. Но, мы на несколько дней опоздали. Табун нам теперь только догонять.
...
Вездеход с пастухами возле кульбазы
Табун подошел только накануне. Весь день пастухи сгоняют отставшие косяки к месту стоянки. Основная часть оленей ушла далеко вперед.
Перед палаткой на разложенных ветвях ольховника лежат куски нарубленного мяса (местный холодильник), в котле на огне варится оленина.
Мы разгружаем вездеход, ставим и укрепляем палатки, несколько человек уходит на поиски оленей – в горы, вездеход отправляется на сопку за сухим кедрачом для костра. Стоять на этом месте нам ровно двое суток, количество людей – вновь прибывших и старожилов таково, что еды готовить придется много. А значит, потребуется и большое количество дров. У девушки-чукчанки со странным для этих мест именем Дина и приятным восточным лицом, стеснительной улыбкой, спрашиваю – не тяжело будет готовить пищу для такого количества людей? Отвечает – тяжело, но гости в табуне бывают очень редко и поэтому можно не беспокоиться.
...
Общий обед на реке
Воск со свечи застыл на пальцах руки…Свечи стоят в одной и в другой палатках. Ночи в горах уже длинные и дополнительный свет становится необходимостью.
...

С утра в табуне снова пересчет оленей – но он происходит необыкновенно быстро. Табун, окруженный с двух сторон пастухами и рекой, перемещается с одного пастбища на другое. Общее количество – около 2300 голов. Это самый большой табун в Ачай-Ваяме. Бригадир табуна – Володя Танкай – говорит, что это нормальное количество. Табун дошел практически без потерь. 
Дина
В пути
Танкай
Танкай – значит красивый человек, его чукотское имя – Райтыгыргын – оно означает "домашний человек". Отца Танкая называли – "маленький человек", хотя рост у него был под метр девяносто. Танкай объяснил, что у чукчей принято – могут в шутку назвать маленького человека большим, человека который дурно пахнет – вонючим, и это имя за ним останется на всю жизнь. Я знаю чукчу по имени Ковчекн, но местные жители его не иначе как Ковшик не называют. Я спросил, почему его так зовут? Он ответил, что однажды один человек не расслышал настоящее его имя, и обратился к нему – Ковшик. В поселке стали называть только так.
Спросил – детям сегодня чукотские имена дают или нет? Танкай ответил – "обязательно". 
Танкай
Танкай говорит – что однажды пастухи совершили ошибку – завели табун снизу, долго водили оленей по горам и, в конце концов, большую часть оленей потеряли из-за снега.
Но кроме того, объясняет оленевод, существует опасность попасть в гололед, тогда животные не могут копытить ягель и тоже погибают от голода…Такая история произошла в 1997 году, говорит Танкай, когда в декабре в горах пошел дождь и все горы превратились в сплошной каток. Он говорит, что на Чукотке в тот год потеряли 150 тысяч оленей, у них в районе – половину всего табуна.
Осенний забой в табуне
Танкаю – 47 лет. Он говорит, что родители его чукчи – пришли на север Камчатки с Чукотки вместе с оленями. Он среднего роста, сухощав и поджар. Говорит, что его нормальный вес – под 70 килограммов, но сейчас он весит не больше 60 – пришлось голодать и много бегать за оленями. Он говорит, что в этом году каждому в его табуне пришлось работать за троих.
Спрашиваю Танкая - сколько километров он проходит в день за оленями? Он говорит, что не меньше пятидесяти (это с учетом полного отсутствия дорог, по тундре и по горам, минуя перевалы). Спрашиваю – сколько за год? Танкай смеется – "наверное, весь земной шар огибаем".
Осенний забой оленей - пастухи забивают ровно столько оленей, сколько требуется в поселке для пропитания
Метка частных оленей в табуне
Осенний забой в тундре
Танкай носит очки – говорит, что в детстве много читал – всю ачай-ваямскую библиотеку перечитал. Но в табун он пришел только в 21 год. До этого, признается, Танкай, он даже не знал, что такое олени. Он говорит, что сегодня работать приходится столько же, сколько и в прежние времена, и ответственность ничуть не меньше. Но раньше, говорит Танкай, за такую работу награждали орденами и вручали премии. Теперь? Танкай говорит, что в совхозе последний раз зарплату они получали в феврале, как будут жить дальше – никому в поселке неизвестно.
Танкай рассказывал – "я не боюсь ничего. Но когда у волков начинается гон, волосы дыбом встают". Однажды две стаи волков стояли рядом с табуном. Табун лежал всю ночь – семь часов, и ни один олень за это время не встал. Но во время гона, говорит Танкай, волки на табун не нападают. Только воют. 
Он говорит, что хвостатые могут гипнотизировать человека. Дважды он попадал в такие ситуации – сидел у костра, а глаза сами собой закрывались. Проснулся оттого, что его топчет собственный табун - олени в случае нападения волков, в первую очередь бегут и прячутся за человека. Танкай вскочил, закричал и замахал руками, но беда уже случилась – хвостатые отбили косяк и убили оленя…"Но я всегда говорю, значит так надо было", - объясняет Танкай.

Танкай про медведей: "Живем в мире, поскольку и нам, людям, и им приходится жить в тундре вместе. Это закон. Но если медведь убивает нашего оленя, мы стараемся найти этого медведя и убить, поскольку медведь однажды этот закон уже нарушил".
Нерестовое озеро покрытое льдом
Ужин на кульбазе

Ночь…На кульбазе на деревянных нарах спит пожилая чукчанка, ее пятилетний внук, средних лет чукча и я. Одни палати. В домике еще два таких же места, занятые пастухами.
Чукчанка просыпается, садится на свой кукуль, достает сигарету, закуривает. Красный огонек мерцает в ночи. Расстегиваю спальный мешок, выхожу на свежий воздух.
О мухоморах
Анатолий Етылян – "А я сегодня ночью спор выиграл!" Вопрос - "у кого, Анатолий?" Ответил - "всю ночь спорил с ведущим телевизионного кулинарного шоу, как его?…он мне, гад, всю ночь на мозги давил, но все равно я у него выиграл!"
 У Анатолия сегодня хорошее настроение. Он встал в шесть утра, растопил в нашей палатке печь, согрел чай, опрокинул на свой меховой кукуль заварник с чаем, сварил рис, и теперь сидел и перебирал у зажженной свечи сушеные мухоморы.
"Анатолий, от мухоморов зависимость может появиться?" – спрашиваю его. Отвечает -"может, у меня уже появилась". 
Человек из телевизора – это тоже следствие зависимости?

Танкай говорит, что мухоморы хитрые и с людьми вытворяют разные штуки. И не такие…Я соглашаюсь, но пробовать мухоморы отказываюсь.

Танкай - "удивляюсь я тебе! – впервые вижу путешественника, который отказывается от мухоморов. Иностранцы, которые бывают у нас – всегда пробуют. Полтора мухоморчика можно съесть…"
"Сейчас не буду, Володя, - говорю я Танкаю, - потом вечером свою камеру в тундре я уже не найду!"  
Кульбаза
Здесь в тундре, от передозировки мухоморами, люди иногда погибают. У Ковшика брат умер в тундре. Но сегодня чукчи и эвены мухоморы считают меньшим злом, нежели водку. Танкай говорит, что его народ за всю историю не смогли завоевать ни американцы, ни русские. Завоевала их только водка.

20 октября. В табуне. 
Танкай – "холодно на Камчатке. Очень холодно".
Утром пригнали оленей – в клубах тундровой пыли от теплого дыхания оленей и восходящего солнечного света. Еще до места стоянки раздался вой с одной стороны, тут же через минуту – подхватили на другой. Хвостатые заняли позиции с разных сторон прохода по тундре. Ночью они снова приходили в табун, но пастух Василий Айнагиги говорит, что сегодня все обошлось и табун не разогнали. 
Сборы полевого палаточного лагеря
Танкай
Танкай – раскачивался из стороны в сторону, стоя на коленях, обхватив голову руками, и пел одну и ту же песню.
- Что он поет?
- Свое имя
- Скажи, что он поет?
- Он поет свое имя
Казалось конца у этой песни не будет никогда. Пастухи, сидящие по кругу в палатке, как будто замерли или онемели. Ни один из них не решался прервать поющего чукчу. Танкай останавливался, будто прислушивался к кому-то или чему–то, и снова пел. Он сидел в центре палатки, раскачивался из стороны в сторону, крепко сжав ладонями свою голову, весь напрягался и пел…
Пел он долго, поворачиваясь то в одну, в другую сторону. Временами песня его прерывалась, он говорил что-то по-чукотски, потом подносил руки со сложенными ладонями к лицу, поворачивался лицом к печи и, закачавшись из стороны в сторону, снова пел свою песню, свое имя. 
Танкай резко встает, проходит по кругу, обращаясь к каждому из сидящих, кроме меня, по-чукотски. Меня он пропускает, будто не замечает. Возвращается на середину круга, садится на колени и снова поет, прерывая свою песню чукотским многословьем. Кажется и поток слов и сама песня не кончатся никогда. Никто не решается остановить Танкая, но и каждый, к кому он обращается, отвечает на его вопросы.
" Теперь ты знаешь мое чукотское имя, Андрей," - в его голосе слышится как будто сожаление. Но русские слова сменяются чукотскими, запомнить их невозможно, спрашивать у сидящих около меня пастухов вроде бы бессмысленно – Танкай говорит быстро, словно кто-то заставляет его произносить слова, снова становится на колени, начинает раскачиваться из стороны в сторону, крепко сжав ладонями свою голову, весь напрягается и снова поет…
"Я всех вас вижу, но выйти из этого состояния я не могу" - Танкай обращается ко всем присутствующим. "Теперь ты видишь, Андрей – его слова относятся только ко мне, но он даже не поворачивается лицом в мою сторону, - какие они мухоморы, что они способны вытворять".
Танкай покидает нашу палатку, но напряжение в воздухе остается…
Проходит несколько минут. Дергается брезентовый полог, и его невысокая фигура вновь вырастает в центре нашего полукруга.
" Мне нужно только одно слово, чтобы выйти из этого состояния" – обращается он ко всем сидящим при свете единственной свечи. Казалось, что он временами приходит в себя, а потом снова покидает этот мир. В эти минуты он снова опускается на колени, и вновь и вновь поет свою бесконечную чукотскую песню…
"Я всех вас вижу, - продолжает он, обращаясь ко всем сидящим в палатке пастухам – и все понимаю! Но выйти из этого состояния не могу. При этом он сжимает руки в кулаки, прячет их в карманах своей куртки и делает шаг по направлению к выходу из палатки".
Потом он признается, что видел этой ночью только одно лицо – пастуха по имени Ергун. Все остальное происходило в полной темноте. «Я слишком далеко ушел от вас на этот раз, - говорит Танкай, - если бы не Ергун, я вряд ли бы сегодня вернулся назад».

"Теперь ты видел все, – сказал мне Танкай перед отъездом. - Можешь уезжать".
Я согласно киваю в ответ.
Возвращение в поселок. В первую очередь оленеводы раздают мясо и шкуры оленей старикам, бывшим когда-то колхозникам, то есть, тем, кто больше всего в этом нуждается. Такая поддержка общепринята во многих северных поселках - рыба, олени, мясо морских животных раздается, как правило, бесплатно. Это закон.
Авторский проект "Крайние Земли" стал осуществляться в 2005м году.
Это рассказ и истории о крайних землях и территориях Российской Федерации, закрытых в советский период, и о людях, их населяющих (с северной территории Камчатки и поселка Ачай-Вам режим погранзоны был снят в середине 2000х годов). В транспортном отношении подавляющее большинство регионов не стало доступнее: затраты на транспортировку (билеты, ожидание, гостиницы, продукты питания) в отдельные северные районы (север, восток Чукотки, север Камчатки) не сравнимы ни с чем (от 80 тысяч рублей в одну сторону - самый экономичный вариант). Отсутствие скорой медицинской помощи, специалистов в общеобразовательной системе, влияние современной цивилизации на уклад и ценности в некогда устойчивой системе северных народов, изменение климата (наиболее остро ощущается в восточных промысловых районах и на севере - в арктической зоне) и многое другое серьезно повлияло на мир кочевых народов и мир морских охотников. 
За двенадцать лет работы над проектом автору удалось побывать и поработать на Дальнем Востоке в районе Южных Курил (острова Кунашир, Шикотан, Итуруп), на Ямале, в Красноярском крае и на Таймыре, ровно год жизни  на Чукотке в самых непростых ее местах - на восточном штормовом побережье и в арктической зоне (серии фотографий "Живущие лицом к морю", "Медвежий патруль", "ЧАУНЛАГ" (публикация  -http://front.photo/uran), "Северный мыс" (публикация - http://front.photo/northern_cape)

В очерке "Табун" представлена история об оленеводах, живущих на севере Камчатки в национальном поселке Ачай-ваям (фотографии, очерк 2007го года).

Комментарии:

Вы должны Войти или Зарегистрироваться чтобы оставлять комментарии...