Исследования

Погиб поэт – невольник чести...

О смерти абстрактного Автора и наступлении её конкретных последствий
05.02.2017
"Жизнь" Автора
Жил-был Автор. На свет он появился, скорее всего, уже в эпоху палеолита – не то в ходе изготовления примитивных украшений, амулетов и антропоморфных фигурок, не то во время нанесения причудливых рисунков символического значения на могучие своды пещеры. Впрочем, событие это произошло так давно, что сейчас доподлинной даты никто и не вспомнит, а полулегендарное «свидетельство о рождении» было навсегда утеряно в недрах пыльного архива… По мере исторического «взросления» Автор всё увереннее и твёрже вступал в свои права, устанавливающие неразрывную связь между его персоной (неважно, будь то, к примеру, реально существовавший мыслитель Аристотель Стагирит или так называемый Псевдо-Аристотель как некий собирательный образ всех писателей-самозванцев, выдававших свои рукописи за аутентичные труды великого ученика Платона) и собственно произведением. Философ Поль-Мишель Фуко в своём выступлении на заседании Французского философского общества в феврале 1969 года указывал, что научные тексты, посвящённые проблемам космологии, медицины, географии и т.д., «в средние века принимались и несли ценность истины, только если они были маркированы именем автора», причём обязательно пользующегося непререкаемым доверием и уважением среди учёного сообщества той эпохи («Гиппократ сказал», «Плиний рассказывает» - и в надёжности написанного следом можно было не сомневаться). Авторство, таким образом, явилось основным критерием истинности интеллектуальных разработок, в свою очередь давая гарантии тому или иному служителю науки быть услышанным либо по меньшей мере просто принятым во внимание. Этим, в принципе, с лёгкостью объясняется практика некоторых деятелей Средневековья хитроумно подписывать свои трактаты громким именем Аристотеля, дабы неминуемо снискать себе славу уж если не за оригинальность творческого философского мышления, то хотя бы за более или менее талантливый «перевод» работы блестящего античного философа. (Подобного рода фальсификациями особенно «грешили» арабские мудрецы, которые де-факто возвращали наследие Аристотеля в лоно европейской культуры, по ряду причин утратившей его, не стесняясь при этом добавить что-нибудь от себя.) 
Однако спустя несколько столетий ситуация переменилась: согласно М. Фуко, в XVI или в XVIII веке «научные дискурсы стали приниматься благодаря самим себе, в анонимности установленной или всегда заново доказываемой истины», а имя математика или естествоиспытателя стало использоваться лишь в названии сформулированных им гипотез, теорем, законов и пр. (например, закон Гука) для увековечения памяти об их первооткрывателе. Как мне представляется, здесь мы впервые можем обоснованно говорить о предварительной смерти Автора, всегда мыслимого нами как полноправного и суверенного творца собственных произведений, самостоятельная жизнь которых заведомо невозможна. На данном историческом этапе Автор-учёный действительно уходит в небытие, ибо сущностным свойством истины отныне признаётся объективность; стало быть, теперь научное открытие не просто может, а должно существовать в отрыве от человека, сделавшего его, что, разумеется, вполне разумно: закон Всемирного тяготения ни коим образом не зависит от субъективного опыта физика сэра Исаака Ньютона и, более того, он принципиально мог быть открыт совсем другим человеком в совсем другое время, отчего его смысл ни на йоту бы не отличался от известного нам.
Между тем, параллельно описанному выше процессу протекает иной, противоположный ему по направленности, но только в художественной сфере. Ранее не нуждавшиеся в определённом авторе, передававшиеся из уст одного поколения в уста последующего анонимно, потому что самобытность их содержания (Мишель Фуко в качестве причины называет их «подлинную или предполагаемую древность») превозмогала и делала абсолютно несущественной всякую возможность постановки вопроса об их принадлежности к какому-либо автору, литературные произведения, напротив, «могут быть приняты теперь, только будучи снабжены функцией "автор"». С этих пор никакое произведение художественной литературы не воспринимается отъединённым от своего создателя: если раньше сказка (скажем, «Лиса и журавль») была исключительно достоянием фольклора, то есть «безавторской» частью устного народного творчества, то теперь же сказка по праву становится настоящим литературным жанром («Сказка о рыбаке и рыбке» А. С. Пушкина). Таким образом, как отмечает Фуко, к концу XVIII в. - началу XIX в. «для текстов был установлен режим собственности, когда были изданы строгие законы об авторском праве, об отношениях между автором и издателем, о правах перепечатывания и т.д.». И в то время как бездыханное тело Автора-учёного окончательно остыло, лучезарный Автор-литератор праздновал свой величайший триумф! Покамест к нему в дверь не постучалась постмодернистская текстология пресловутого XX столетия…
"Кончина" Автора
Безжалостно крушащий священные авторитеты Классики, XX век не мог обойти стороной один из самых прочных столпов тускнеющей эры. Первым человеком, который произвёл подлинно философскую рефлексию наметившихся тенденций, дышащих новизной в литературном мире, суждено было стать французскому постструктуралисту Ролану Барту, который в 1967 году написал эссе с говорящим названием «Смерть автора». Обратимся к основным моментам его содержания, попутно их комментируя.
1. Уже в начале произведения Р. Барт бросает поистине оглушительную дефиницию: «Письмо - та область неопределённости, неоднородности и уклончивости, где теряются следы нашей субъективности, чёрно-белый лабиринт, где исчезает всякая самотождественность, и в первую очередь телесная тождественность пишущего». Тем самым философ без обиняков декларирует, что письменная «форма жизни» языка, находящая в данном случае своё воплощение в художественной литературе, совершенно не приемлет присутствия в себе личностного измерения биографически конкретного писателя.
2. Барт идёт ещё дальше и утверждает, что в реальности никакого Автора вообще никогда (!) не существовало: «если о чем-либо рассказывается ради самого рассказа, а не ради прямого воздействия на действительность, 
<…> то голос отрывается от своего источника, для автора наступает смерть, и здесь-то начинается письмо». Соответственно, современной критике надлежит немедленно отказаться от укоренённой в культуре, но по сути своей фиктивной фигуры Автора, исходя из которой принято объяснять разнообразные произведения.
3. Философ рассказывает предысторию осознания необходимости уничтожить Автора в творчестве французских поэтов-символистов Стефана Малларме, Поля Валери и прозаика Марселя Пруста. Акцентируя тезисы Малларме о том, что «говорит не автор, а язык как таковой» и что замена Автора письмом призвана «восстановить в правах читателя», Барт подтверждает их достижениями современной лингвистики: в рамках речевого акта автор есть всего лишь субъект, который пишет, но никак не личность.
4. Современный текст предполагает исчезновение («вымирание») Автора на всех уровнях, поскольку отныне думать, что Автор как таковой предпослан своему произведению, является его «родителем», в корне неправильно. На место «испустившего дух» личностного творца приходит заранее десакрализованный «скриптор» - персонаж куда более скромный и серый по сравнению с «усопшим» великолепным Автором, чья главная функция – всего-навсего «очерчивать некое знаковое поле», то есть механически записывать текст «здесь и сейчас».
5. Сам же текст – это «многомерное пространство», построенное из бессчётного количества цитат-кирпичиков, имеющих разное культурное происхождение. В данном ключе скриптор уподоблен «необъятному словарю» – бездонному мешку, из которого бесконечно достаются всё новые «кирпичи», укладываемые строчка за строчкой, чтобы в конце концов получилась цельная текстовая стена желаемого размера.
6. Пожалуй, ключевой пункт работы Ролана Барта: чрезвычайно важно понимать, что, коль скоро случается гибель Автора как суверенного литературного Первоначала, произведение ни секунды не медля сбрасывает с себя тяжелейшие оковы авторского полновластия. Толкование критиком текста, ориентированное сугубо на вскрытие лично вплетённой в него Автором генеральной идеи в качестве единственно верной, теряет свою каноничность, что неотвратимо влечёт за собой очередную смерть – на этот раз абстрактного Критика.
Р. Барт резюмирует, что литература отказывается «признавать за текстом (и за всем миром как текстом) какую-нибудь "тайну", то есть окончательный смысл». Меж тем, без преувеличения революционный характер представленного акта отчуждения состоит в том, что именно с этого момента текст наконец обретает смысловую самодостаточность, заветную самоценность!
7. Заключительное положение всей концепции логически вытекает из предыдущего: сами по себе немые голоса сообщающихся друг с другом «кирпичных» цитат всё-таки сливаются в одной точке, и точка эта не кто иной, как Читатель – «человек без истории, без биографии, без психологии, он всего лишь некто, сводящий воедино все те штрихи, что образуют письменный текст».
В конечном итоге переосмысленный под таким углом статус текста впредь понимается не как производное (дериват) от своего Автора, а как знаковое послание Читателю, перманентно попираемому всей предшествующей литературной критикой в пользу «покойника». И уж точно никто не виноват в том, что «рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора».
Post mortem
Итак, Автора больше нет в живых. Что за этим стоит, мы уже разобрались. Но какие события и явления последовали за его летальным исходом? И на какие нетривиальные наблюдения может нас натолкнуть сам факт сей ужасной погибели?
В первую очередь, важнейшее здесь – это звучание в унисон с первостепенной чертой Постмодерна – всеобъемлющим плюрализмом истин. Изначальный авторский замысел произведения в определённой степени обречён меркнуть перед ставшим неприкасаемым правом каждого субъекта присваивать прочитанному личную оценку; при этом его собственное понимание, в идеале претендующее на уникальное комбинационное слияние строк, непременно станет правомерной (по постмодернистским меркам) картинкой в общем калейдоскопе всевозможных трактовок, существующих наряду с авторской (к сожалению, это палка о двух концах: свобода интерпретаций всегда идёт в комплекте с сомнительном качеством большинства интерпретаций…). Так, например, к «Чёрному квадрату» Казимира Малевича можно относиться в самой пёстрой палитре мнений: от иконы (первоосновы) супрематизма и авангарда в целом до нелепейшей выдумки насмехающегося над публикой шарлатана. Что ж, каждый выбирает на свой вкус.
С подобным культурным феноменом (и это ещё в первой половине XX века!) столкнулся и Максим Горький, когда обнаружил, что театральный актёр Иван Москвин играет Луку, героя гениальной пьесы «На дне», весьма искусно, однако совершенно вразрез с тем представлением, которое имел сам автор шедевра, считавший старца обманщиком «во благо». В наши дни этот принцип Постмодерна продолжает неустанно проявляться в виде изрядно нашумевших «новых прочтений классики».
Во-вторых, нужно обязательно учитывать самые настоящие опасности, которые таит в себе смерть Автора. Хочу ещё раз подчеркнуть, что этот концепт несёт в себе нещадное выкорчёвывание из произведения любых предполагаемых авторских вкраплений – текст преобразуется в некое писание-само-по-себе, выступающее безотносительно к жизненному пути, чувствам, убеждениям и реальным намерениям Автора. Безразлично, кто говорит, важно, что именно. А ведь услышать и прочитать можно по-разному. К примеру, в гитлеровской Германии «Государство» Платона прочитали довольно своеобычным образом: величайшего афинского философа (коего, безусловно, «подвели» связи с сицилийским тираном Дионисием Старшим) превратили в идеологического кумира Третьего Рейха и объявили чуть ли не главным тоталитаристом Античности, в то время как Платон лишь разработал оригинальный проект идеального государства с царствующим философом во главе. Конечно, упомянутый мной вопрос остаётся в науке дискуссионным, тем не менее, одно можно сказать наверняка: уличать основателя «Академии» в рискованной близости к немецкому национал-социализму как минимум огульно.
В-третьих, смерть абстрактного Автора…
Постойте-ка! А не дёргается ли в предсмертных конвульсиях абстрактный Читатель?!
Цитаты Поля-Мишеля Фуко приводятся по книге "Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. 
Пер. с франц. - М., Касталь, 1996";
цитаты Ролана Барта - по книге "Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. - М., 1994".

Комментарии:

Вы должны Войти или Зарегистрироваться чтобы оставлять комментарии...